VVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVVV
Жил в городе сапожник
Мартын Авдеич. Жил он в подвале, в горенке об одном окне. Окно было на улицу. В
окно видно было, как проходили люди; хоть видны были только ноги, но Мартын
Авдеич по сапогам узнавал людей. Мартын Авдеич жил давно на одном месте, и
знакомства много было. Редкая пара сапог в околодке не побывала и раз и два у
него в руках. На какие подмётки подкинет, на какие латки положит, какие обошьёт,
а другой раз и новые головки сделает. И часто в окно он видал свою работу.
Работы было много, потому что работал Авдеич прочно, товар ставил хороший,
лишнего не брал и слово держал. Если может к сроку сделать - возьмётся, а нет,
так и обманывать не станет, вперёд говорит. И знали все Авдеича, и у него не
переводилась работа. Авдеич и всегда был человек хороший, но под старость стал
он больше о душе своей думать и больше к Богу приближаться. Ещё когда Мартын у
хозяина жил, померла у него жена. И остался после жены один мальчик - трёх
годов. Дети у них не жили. Старшие все прежде померли. Хотел сначала Мартын
сынишку сестре в деревню отдать, потом пожалел - подумал: «Тяжело будет
Капитошке моему в чужой семье расти, оставлю его при себе». И отошёл Авдеич от
хозяина и стал с сынишкой на квартире жить. Да не дал Бог Авдеичу в детях
счастья. Только подрос мальчик, стал отцу помогать, только бы на него
радоваться, напала на Капитошку болезнь, слёг мальчик, погорел недельку и
помер.
Схоронил Мартын сына и отчаялся. Так отчаялся,
что стал на Бога роптать. Скука такая нашла на Мартына, что не раз просил у
Бога смерти и укорял Бога за то, что он не его, старика, прибрал, а любимого
единственного сына. Перестал Авдеич и в церковь ходить. И вот зашёл раз к Авдеичу
от Троицы земляк-старичок - уж восьмой год странствовал. Разговорился с ним
Авдеич и стал ему на свое горе жаловаться.
- И жить,- говорит,- Божий
человек, больше неохота. Только бы помереть. Об одном Бога прошу. Безнадёжный я
остался теперь человек.
И сказал ему старичок :
- Не хорошо ты говоришь,
Мартын, нам нельзя Божьи дела судить. Не нашим умом, а Божьим судом. Твоему
сыну судил Бог помереть, а тебе - жить. Значит, так лучше. А что отчаиваешься,
так это оттого, что ты для своей радости жить хочешь.
- А для чего же жить-то?
- спросил Мартын.
И старичок сказал :
- Для Бога, Мартын, жить
надо. Он тебе жизнь дат, для Него и жить надо. Когда для Него жить станешь, ни
о чем тужить не станешь, и всё тебе легко покажется.
Помолчал Мартын и
говорит :
- А как же для Бога
жить-то?
И сказал старичок :
- А жить как для Бога,
то нам Христос показал. Ты грамоте знаешь? Купи Евангелие и читай, там узнаешь,
как для Бога жить. Там всё показано.
И запали эти слова в
сердце Авдеичу. И пошёл он в тот же день, купил себе Новый Завет крупной печати
и стал читать.
Хотел Авдеич читать
только по праздникам, да как начал читать, так ему на душе хорошо стало, что
стал каждый день читать. Другой раз так зачитается, что в лампе весь керосин
выгорит, и всё от книги оторваться не может. И стал так читать Авдеич каждый
вечер. И что больше читал, то яснее понимал, чего от него Бог хочет и как надо
для Бога жить, и всё легче и легче ему становилось на сердце. Бывало, прежде,
спать ложится, охает он и крехчет и всё про Капитошку вспоминает, а теперь
только приговаривает: «Слава тебе, слава тебе, Господи! Твоя воля». И с той
поры переменилась вся жизнь Авдеича. Бывало прежде, праздничным делом захаживая
и он в трактир чайку попить, да и от водочки не отказывался. Выпьет, бывало, с
знакомым человеком и хоть не пьян, а всё-таки выходил из трактира навеселе и
говаривал пустое: и окрикнет и оговорит человека. Теперь всё это само отошло от
него. Жизнь стала его тихая и радостная. С утра садится за работу, отработает
своё время, снимет лампочку с крючка, поставит на стол, достанет с полки книгу,
разложит и сядет читать. И что больше читает, то больше понимает и то яснее и
веселее на сердце.
Случилось раз, поздно
зачитался Мартын. Читал он Евангелие от Луки. Прочёл он главу шестую, прочёл он
стихи: «Ударившему тебя по щеке подставь и другую; и отнимающему у тебя верхнюю
одежду не препятствуй взять и рубашку. Всякому просящему у тебя давай, и от
взявшего твое не требуй назад. И как хотите, чтобы с вами поступали люди, так и
вы поступайте с ними».
Прочёл и дальше те
стихи, где Господь говорит :
«Что вы зовёте меня:
Господи, Господи! и не делаете того, что я говорю? Всякий приходящий ко Мне,
слушающий слова мои и исполняющий их, скажу вам, кому подобен. Он подобен
человеку, строящему дом, который копал, углубился и положил основание на камне,
почему, когда случилось наводнение, и вода напёрла на этот дом, то не могла
поколебать его, потому что он основан был на камне. А слушающий и не
исполняющий подобен человеку, построившему дом на земле без основания, который,
когда напёрла на него вода, тотчас обрушился; и разрушение дома сего было
великое».
Прочел эти слова Авдеич,
и радостно ему стало на душе. Снял он очки, положил на книгу, облокотился на
стол и задумался. И стал он примерять свою жизнь к словам этим. И думает сам с
собой :
- Что, мой дом на камне
или на песке? Хорошо, как на камне. И легко так-то, один сидишь, кажется, всё и
сделал, как Бог велит, а рассеешься - и опять согрешишь. Всё ж буду тянуться.
Уж хорошо очень. Помоги мне Господи!
Подумал он так, хотел
ложиться, да жаль было оторваться от книги. И стал читать ещё 7-ю главу. Прочёл
он про сотника, прочёл про сына вдовы, прочёл про ответ ученикам Иоанновым и
дошёл до того места, где богатый фарисей позвал Господа к себе в гости, и прочёл
о том, как женщина-грешница помазала Ему ноги и омывала их слезами, и как Он
оправдал её. И дошёл он до 44-го стиха и стал читать :
«И обратившись к
женщине, сказал Симону: видишь ли ты сию женщину? Я пришёл в дом твой, и ты
воды Мне на ноги не дал; а она слезами облила Мне ноги и волосами головы своей
отёрла. Ты целования Мне не дал, а она с тех пор, как Я пришел, не перестаёт
целовать у Меня ноги. Ты головы Мне маслом не помазал; а она миром помазала Мне
ноги». Прочёл он эти стихи и думает: «Воды на ноги не дал, целования не
дал, головы маслом не помазал...»
И опять снял очки
Авдеич, положил на книгу и опять задумался.
«Такой же, видно, как я,
фарисей-то был. Тоже, я чай, только об себе помнил. Как бы чайку напиться, да в
тепле, да в холе, а нет того, чтобы об госте подумать. Об себе помнил, а об
госте и заботушки нет. А гость-то кто? Сам Господь. Кабы ко мне пришёл, разве я
так бы сделал?»
И облокотился на обе
руки Авдеич и не видал, как задремал.
- Мартын! - вдруг как
задышало что-то у него над ухом.
Встрепенулся Мартын
спросонок :
- Кто тут?
Повернулся он, взглянул
на дверь - никого. Прикурнул он опять. Вдруг явственно слышит :
- Мартын, а Мартын!
смотри завтра на улицу, приду.
Очнулся Мартын, поднялся
со стула, стал протирать глаза. И не знает сам,- во сне или наяву слышал он
слова эти. Завернул он лампу и лег спать.
Наутро до света поднялся
Авдеич, помолился Богу, истопил печку, поставил щи, кашу, развел самовар, надел
фартук и сел к окну работать. Сидит Авдеич, работает, а сам всё про вчерашнее
думает. И думает надвое: то думает - померещилось, а то думает, что и вправду
слышал он голос. «Что ж, думает, бывало и это».
Сидит Мартын у окна, и
столько не работает, сколько в окно смотрит, и как пройдёт кто в незнакомых
сапогах, изогнется даже, выглядывает из окна, чтобы не одни ноги, а и лицо
увидать. Прошёл дворник в новых валенках, прошёл водовоз, потом поравнялся с
окном старый солдат николаевский в обшитых старых валенках с лопатой в руках.
По валенкам узнал его Авдеич. Старика звали Степанычем, и жил он у соседнего
купца из милости. Положена ему была должность дворнику помогать. Стал против
Авдеичева окна Степаныч счищать снег. Посмотрел на него Авдеич и опять взялся
за работу.
- Вишь, одурел, видно, я
со старости,- сам на себя посмеялся Авдеич. - Степаныч снег чистит, а я думаю,
Христос ко мне идёт. Совсем одурел, старый хрыч.
Однако стежков десяток
сделал Авдеич, и опять тянет его в окно посмотреть. Посмотрел опять в окно,
видит, Степаныч прислонил лопату к стене, и сам не то греется, не то отдыхает.
Человек старый, ломаный,
видно, и снег-то сгребать силы нет. Подумал Авдеич: напоить его разве чайком,
кстати и самовар уходить хочет. Воткнул Авдеич шило, встал, поставил на стол
самовар, залил чай и постучал пальцем в стекло. Степаныч обернулся и подошёл к
окну. Авдеич поманил его и пошёл отворить дверь.
- Войди, погрейся, что
ль,- сказал он. - Озяб, чай.
- Спаси Христос, и то -
кости ломят,- сказал Степаныч.
Вошёл Степаныч,
отряхнулся от снега, стал ноги вытирать, чтобы не наследить на полу, а сам
шатается.
- Не трудись вытирать. Я
подотру, наше дело такое, проходи, садись,- сказал Авдеич. - Вот чайку выпей.
И Авдеич налил два
стакана и подвинул один гостю, а сам вылил свой на блюдечко и стал дуть.
Выпил Степаныч свой
стакан, перевернул дном кверху, и на него положил огрызок, и стал благодарить.
А самому, видно, ещё хочется.
- Кушай еще,- сказал
Авдеич и налил ещё стакан и себе и гостю.
Пьёт Авдеич свой чай, а
сам нет-нет на улицу поглядывает.
- Али ждёшь кого? -
спросил гость.
- Жду кого? И сказать
совестно, кого жду: жду не жду, а запало мне в сердце слово одно. Виденье или
так, сам не знаю. Видишь ли, братец ты мой; читал я вчера Евангелие про
Христа-батюшку, как он страдал, как по земле ходил. Слыхал ты, я чай?
- Слыхать слыхал,-
отвечал Степаныч,- да мы люди тёмные, грамоте не знаем.
- Ну вот, читал я про
самое то, как он по земле ходил, читаю я, знаешь, как он к фарисею пришёл, а
тот ему встречи не сделал. Ну так вот, читал, братец ты мой, я вчера про это
самое и подумал: как Христа-батюшку честь честью не принял. Доведись, к
примеру, мне или кому, думаю, и не знал бы, как принял. А он и приёму не
сделал. Вот подумал я так-то и задремал. Задремал я, братец ты мой, и слышу, по
имени кличет; поднялся я, голос, ровно шепчет кто-то, жди, говорит, завтра
приду. Да до двух раз. Ну вот, веришь ли, запало мне это в голову - сам себя
браню, и все жду его, батюшку.
Степаныч покачал головой
и ничего не сказал, а допил свой стакан и положил его боком, но Авдеич опять
поднял стакан и налил ещё.
- Кушай на здоровье.
Ведь тоже думаю, когда Он, батюшка, по земле ходил, не брезговал никем, а с простым
народом больше водился. Всё по простым ходил, учеников-то набирал все больше из
нашего брата, таких же, как мы, грешные, из рабочих. Кто, говорит, возвышается,
тот унизится, а кто унижается, тот возвысится. Вы меня, говорит, Господом
называете, а Я, говорит, вам ноги умою. Кто хочет, говорит, быть первым, тот
будь всем слуга. Потому что, говорит, блаженны нищие, смиренные, кроткие,
милостивые.
Забыл свой чай Степаныч,
человек он был старый и мягкослёзный. Сидит, слушает, а по лицу слезы катятся.
- Ну, кушай ещё,- сказал
Авдеич. Но Степаныч перекрестился, поблагодарил, отодвинул стакан и встал.
- Спасибо тебе,-
говорит,- Мартын Авдеич, угостил ты меня, и душу, и тело насытил.
- Милости просим, заходи
другой раз, рад гостю,- сказал Авдеич.
Степаныч ушёл, а Мартын
слил последний чай, допил, убрал посуду и опять сел к окну за работу - строчить
задник. Строчит, а сам всё поглядывает в окно - Христа ждёт, все о Нем и об Его
делах думает. И в голове у него все Христовы речи разные.
Прошли мимо два солдата,
один в казённых, другой в своих сапогах, прошёл потом в чищеных калошах хозяин
из соседнего дома, прошёл булочник с корзиной. Все мимо прошли, и вот
поравнялась ещё с окном женщина в шерстяных чулках и в деревенских башмаках.
Прошла она мимо окна и остановилась у простенка. Заглянул на неё из-под окна
Авдеич, видит: женщина чужая, одета плохо и с ребёнком, стала у стены к ветру
спиной и укутывает ребенка, а укутывать не во что. Одёжа на женщине летняя, да
и плохая. И из-за рамы слышит Авдеич, ребёнок кричит, и она его уговаривает,
никак уговорить не может. Встал Авдеич, вышел в дверь и на лестницу и кликнул :
- Умница! а умница! - Женщина
услыхала и обернулась. - Что же так на холоду с ребёночком стоишь? Заходи в
горницу, в тепле-то лучше уберёшь его. Сюда вот.
Удивилась женщина.
Видит, старик старый в фартуке, очки на носу, зовёт к себе. Пошла за ним.
Спустились под лестницу,
вошли в горницу, провел старик женщину к кровати.
- Сюда,- говорит,-
садись, умница, к печке ближе - погреешься и покормишь младенца-то.
- Молока-то в грудях
нет, сама с утра не ела,- сказала женщина, а всё-таки взяла к груди ребёнка.
Покачал головой Авдеич,
пошёл к столу, достал хлеб, чашку, открыл в печи заслонку, налил в чашку щей,
вынул горшок с кашей, да не упрела ещё, налил одних щей и поставил на стол.
Достал хлеба, снял с крючка утирку и на стол положил.
- Садись,- говорит,-
покушай, умница, а с младенцем я посижу, ведь у меня свои дети были - умею с
ними нянчиться.
Перекрестилась женщина,
села к столу и стала есть, а Авдеич присел на кровать к ребёнку. Чмокал, чмокал
ему Авдеич губами, да плохо чмокается, зубов нету. Всё кричит ребеночек. И
придумал Авдеич его пальцем пугать, замахнётся-замахнётся на него пальцем прямо
ко рту и прочь отнимет. В рот не даёт, потому палец черный, в вару запачкан. И
засмотрелся ребёночек на палец и затих, а потом и смеяться стал. И обрадовался
и Авдеич. А женщина ест, а сама рассказывает, кто она и куда ходила.
- Я,- говорит,-
солдатка, мужа восьмой месяц угнали далеко, и слуха нет. Жила в кухарках,
родила. С ребёнком не стали держать. Вот третий месяц бьюсь без места. Проела всё
с себя. Хотела в кормилицы - не берут: худа, говорят. Ходила вот к купчихе, там
наша бабочка живет, так обещала взять. Я думала совсем. А она велела на той
неделе приходить. А живёт далеко. Изморилась и его, сердечного, замучила.
Спасибо, хозяйка жалеет нас заради Христа на квартире. А то бы и не знала, как
прожить.
Воздохнул Авдеич и
говорит :
- А одёжи-то теплой али
нет?
- Пора тут, родной, тёплой
одеже быть. Вчера платок последний за двугривенный заложила.
Подошла женщина к
кровати и взяла ребёнка, а Авдеич встал, пошёл к стенке, порылся, принес старую
поддёвку.
- На,- говорит,- хоть и
плохая штука, а всё пригодится завернуть.
Посмотрела женщина на
поддёвку, посмотрела на старика, взяла поддёвку и заплакала. Отвернулся и
Авдеич; полез под кровать, выдвинул сундучок, покопался в нём и сел опять
против женщины.
И сказала женщина :
- Спаси тебя Христос,
дедушка, наслал, видно, Он меня под твое окно. Заморозила бы я детище. Вышла я,
тепло было, а теперь вот как студёно завернуло. И наставил же он, батюшка, тебя
в окно поглядеть и меня, горькую, пожалеть.
Усмехнулся Авдеич и
говорит :
- И то Он наставил. В
окно-то я, умница, неспроста гляжу.
И рассказал Мартын и
солдатке свой сон, и как он голос слышал, что обещался нынешний день Господь
прийти к нему.
- Всё может быть,-
сказала женщина, встала, накинула поддёвку, завернула в нее детище и стала
кланяться и опять благодарить Авдеича.
- Прими, ради Христа,-
сказал Авдеич и подал ей двугривенный -платок выкупить. Перекрестилась женщина,
перекрестился Авдеич и проводил женщину.
Ушла женщина; поел
Авдеич щей, убрался и сел опять работать. Сам работает, а окно помнит, как
потемнеет в окне, сейчас и взглядывает, кто прошёл. Проходили и знакомые,
проходили и чужие, и не было никого особенного.
И вот, видит Авдеич:
против самого его окна остановилась старуха, торговка. Несёт лукошко с
яблоками. Немного уж осталось, видно, всё распродала, а через плечо держит
мешок щепок. Набрала, должно быть, где на постройке, к дому идёт. Да, видно,
оттянул ей плечо мешок; захотела на другое плечо переложить, спустила она мешок
на панель, поставила лукошко с яблоками на столбике и стала щепки в мешке
утрясать. И пока утрясала она мешок, откуда ни возьмись, вывернулся мальчишка в
картузе рваном, схватил из лукошка яблоко и хотел проскользнуть, да сметила
старуха, повернулась и сцапала малого за рукав. Забился мальчишка, хотел
вырваться, да старуха ухватила его обеими руками, сбила с него картуз и поймала
за волосы. Кричит мальчишка, ругается старуха. Не поспел Авдеич шила воткнуть,
бросил на пол, выскочил в дверь, даже на лестницу спотыкнулся и очки уронил.
Выбежал Авдеич на улицу: старуха малого треплет за вихры и ругает, к городовому
вести хочет; малый отбивается и отпирается.
- Я,- говорит,- не брал,
за что бьёшь, пусти.
Стал их Авдеич
разнимать, взял мальчика за руку и говорит :
- Пусти его, бабушка,
прости его, ради Христа!
- Я его так прощу, что
он до новых веников не забудет. В полицию шельмеца сведу.
Стал Авдеич упрашивать
старуху :
- Пусти,- говорит,-
бабушка, он вперёд не будет. Пусти ради Христа!
Пустила его старуха,
хотел мальчик бежать, но Авдеич придержал его.
- Проси,- говорит,- у
бабушки прощенья. И вперёд не делай, я видел, как ты взял.
Заплакал мальчик, стал
просить прощенья.
- Ну, вот так. А теперь
яблоко на, вот тебе.
И Авдеич взял из лукошка
и дал мальчику.
- Заплачу, бабушка,-
сказал он старухе.
- Набалуешь ты их так,
мерзавцев,- сказала старуха. - Его так наградить надо, чтобы он неделю на
задницу не садился.
- Эх, бабушка, бабушка,-
сказал Авдеич. - По-нашему-то так, а по-Божьему не так. Коли его за яблоко
высечь надо, так с нами-то за наши грехи что сделать надо?
Замолчала старуха.
И рассказал Авдеич
старухе притчу о том, как хозяин простил оброчнику весь большой долг его, а
оброчник пошёл и стал душить своего должника. Выслушала старуха, и мальчик
стоял слушал.
- Бог велел прощать,-
сказал Авдеич,- а то и нам не простится. Всем прощать, а несмысленому-то и
поготово.
Покачала головой старуха
и вздохнула.
- Так-то так,- сказала
старуха,- да уж очень набаловались они.
- Так нам, старикам, и
учить их,- сказал Авдеич.
- Так и я говорю,-
сказала старуха. - У меня самой их семеро было,- одна дочь осталась.
И стала старуха
рассказывать, где и как она живёт у дочери и сколько у ней внучат.
- Вот,- говорит,- сила
моя уж какая, а всё тружусь. Ребят, внучат жалко, да и хороши внучата-то; никто
меня не встретит, как они. Аксютка, так та ни к кому и не пойдёт от меня.
Бабушка, милая бабушка, сердечная... - И совсем размякла старуха.
- Известно, дело
ребячье. Бог с ним,- сказала старуха на мальчика.
Только хотела старуха
поднимать мешок на плечи, подскочил мальчик и говорит :
- Дай я снесу, бабушка,
мне по дороге. - Старуха покачала головой и взвалила мешок на мальчика.
И пошли они рядом по
улице. И забыла старуха спросить у Авдеича деньги за яблоко. Авдеич стоял и всё
смотрел на них и слушал, как они шли и что-то все говорили.
Проводил их Авдеич и
вернулся к себе, нашел очки на лестнице, и не разбились, поднял шило и сел
опять за работу. Поработал немного, да уж стал щетинкой не попадать и видит:
фонарщик прошел фонари зажигать. «Видно, надо огонь засвечать»,- подумал он,
заправил лампочку, повесил и опять принялся работать. Докончил один сапог
совсем; повертел, посмотрел: хорошо. Сложил струмент, смел обрезки, убрал
щетинки, и концы, и шилья, снял лампу, поставил её на стол и достал с полки
Евангелие. Хотел он раскрыть книгу на том месте, где он вчера обрезком сафьяна
заложил, да раскрылась в другом месте. И как раскрыл Авдеич Евангелие, так
вспомнился ему вчерашний сон. И только он вспомнил, как вдруг послышалось ему,
как будто кто-то шевелится, ногами переступает сзади его. Оглянулся Авдеич и
видит: стоят точно люди в тёмном углу - стоят люди, а не может разобрать, кто
такие. И шепчет ему на ухо голос :
- Мартын! А Мартын. Или
ты не узнал Меня?
- Кого? - проговорил
Авдеич.
- Меня,- сказал голос. -
Ведь это Я.
И выступил из тёмного
угла Степаныч, улыбнулся и как облачко разошёлся, и не стало его...
- И это Я,- сказал
голос.
И выступила из тёмного
угла женщина с ребёночком, и улыбнулась женщина, и засмеялся ребёночек, и тоже
пропали.
- И это Я,- сказал
голос.
И выступила старуха и
мальчик с яблоком, и оба улыбнулись, и тоже пропали.
И радостно стало на душе
Авдеича, перекрестился он, надел очки и стал читать Евангелие, там, где
открылось. И наверху страницы он прочел :
- И взалкал Я, и вы дали
Мне есть, жаждал, и вы напоили Меня, был странником, и вы приняли Меня...
И внизу страницы прочёл
ещё :
- Так как вы сделали это
одному из сих братий моих, меньших, то сделали Мне (Матфея 25 глава).
И понял Авдеич, что не обманул его сон, что, точно, приходил к нему в этот день Спаситель его и что, точно, Он принял его.
